Печать

Старые тетради...

Моя бабка, как уже было сказано выше, официально замужем не была ни разу и сохранила свою девичью фамилию в святой неприкосновенности, но мужики у нас в доме никогда не переводились. Последним её кавалером был Сано Царёв - бывший начальник городского телеграфа, где бабка раньше работала связисткой. Ему тогда было около восьмидесяти пяти, а ей уже крепко за восемьдесят, но это обстоятельство им нисколько не мешало.

Примерно раз в две недели в нашей квартире раздавался телефонный звонок. Трубку брала, как правило, я. Услышав по телефону голос Сано, я тут же передавала трубку бабке и ретировалась в кухню. Один раз задержалась и получила подушкой между лопаток. Было не больно, но зачем, спрашивается, дразнить гусей? И вообще, где гарантия, что в следующий раз это будет подушка, а не, скажем, кружка с киселем? Зная бабку, можно было ожидать чего угодно.

Обычно после разговора через день Сано заявлялся сам. Всегда приносил три гвоздики - две красных (полная любовь) и одну белую (верность), тортик, пачку хорошего чая, иногда чекушку. Они с бабкой сидели в её комнате часа два, тихо о чём-то разговаривали, даже хохотали, потом он целовал ей руку, прощался со мной - с забавной присядочкой на одну ножку - и уходил. До следующего раза. Вообще, он был чистенький, забавный старик, вдовец, опытный садовод и не скандальный даже в подпитии - отчасти именно поэтому, а больше из любопытства я как-то спросила бабку:

- Слушай, ба, а почему вы не женитесь? Пусть живет у нас, не помешает.

Бабка выпучила на меня свои ярко-голубые глаза, а потом хихикнула. Потом почесала нос, еще хохотнула - уже с оттенком какого-то самодовольства.

- Дура ты, Верка, как погляжу, и ничё в мужиках не понимашь. Он не марьяжник.
- Чееего? Кто он?
- Не марьяжник, говорю.
- Это как?
- Ну, значит, ухаживать ухаживат, а жениться не будет. Он только с одной женчиной мог жениться - с Варюшей, умерла-то котора. Жена-то его.
- Однолюб, что ли?
- Пошто? Нет, просто не марьяжник. Дроля он.

Кто такой дроля, я, конечно, знала. Это слово сплошь и рядом торчало в старых уральских частушках, петь которые бабка была большая охотница.

- На веселое свиданье
Дроли не явилися -
Они шли через болото,
Клюквой подавилися...

Или ещё:

- Ох солома ты солома,
Аржаная, белая,
Ты не сказывай, солома,
Что я с дролей делала.

Пришла моя очередь почесать нос. Дроля, значит... ай да старая перечница.

А старая перечница продолжала.

- Хорошо, что хоть не боля. Ты вот всё же дура, Верка, так я тебя научу: не допускай никогда, чтоб дроля-то болей стал. Берегись этого, этого хужее нет, чтоб так сделалось. Болю-то шибко любят, а сами-то боли не любят почти, так, играются. Через них, через болей-то, много пропадает бабского народа. Вон у нас Манька Токарева гуляла с дролей, да и завлеклась - он к супернице ушел, а она и наглоталась порошков, еле откачали.

Это уже становилось интересным. Марьяжник, не марьяжник, дроля, боля...

- Ба, а ещё какие ухажеры бывают?
- Есть вот ещё - кот. Ну, эти ещё хужее болей, они и бабу мнут, и деньги у неё отбирают. А есть - модник, это который к тебе только ходит, а до дела не дошло ещё. Дожидайся их, таких-то, некоторы годами в модниках ходят.

Тут я не выдержала и заржала-таки, испортив всю обедню. Сами представьте - сидит в инвалидном кресле восьмидесятилетняя с гаком бабка и рассуждает о "деле, до которого ещё не дошло".

Короче, я получила порцию редких по выразительности сентенций и эпитетов, окончательно уверивших меня в том, что я являюсь "бестужей рожей" и "боталом", а в нагрузку ещё и по шее, и смылась в кухню - жарить бабке яичницу с помидорами, до которой она была великой охотницей.

Давно мне ни этот разговор, ни забавная бабкина классификация не вспоминались - но, похоже, ничего не пропадает, ничего. Прав был Булгаков: рукописи не горят.

А теперь пора открыть тетрадь и посмотреть, что выпадет на этот раз.

Дааа... фиг его знает, что это. Что это пели - без сомнения. Но как это назвать? Городской романс? Очень может быть.

В маленькой избушке огонёк горит,
Молодая пряха у окна сидит.
Молода-красива, карие глаза,
По плечам развита русая коса.
Русая головка, думы без конца:
Надо приласкать бы старого вдовца.
Стар, ну что же делать, пусть осудит мир,
Да зато богатый ротный командир.
Он красотку пряху в Питер отвезёт,
Для красотки пряхи бельэтаж наймёт.
Он наймёт карету, он наймёт ей слуг,
И из пряхи выйдет благородный люд.
Он научит пряху танцам и балам,
И из пряхи выйдет молода мадам.
Пряха моя, пряха, пряха ты моя,
Вспомни, что твердила мать твоя родна:
Не ленись, работай, всё пряди, пряди,
На мужчин богатых зорко не гляди.
Богатеи хитры, их нельзя любить,
Лучше и дорогу в Питер позабыть...

Ладно, бабка. Уговорила. Хотя в Питер и очень хочется.

 

***


Сегодня решила изменить своему писательскому принципу. Перечитывая бабкины тетради, наткнулась на такую уморительную штуку, что, без преувеличения, долго взвизгивала от радости. Хочу поделиться. Если кто-то знает автора этого прикола - а у него непременно должен быть автор - буду рада узнать имя написавшего эту забавную вещь. Кстати, бабка моя знала слово "прикол", понимала его смысл и даже иногда употребляла. Однажды я услышала это слово от неё, когда она смотрела одну из своих любимых комедий - "Иван Васильевич меняет профессию". В ответ на какой-то особенно ей приглянувшийся кадр я услышала:

- Верка, зараза, ты гляди прикол, как он базгнулся-то! - И бабка хохотала так, что соседка начинала колотить в ветхую стенку и ругаться, что от нас никакого покою, а бабка в ответ орала еще громче:
- Отвали, тычка! Не ночь, имею право!

Но я отвлеклась. Итак, прикол из бабкиной тетради.

Письмо

Добрый день, а, может, вечер. Здравствуй, очаровательный человек, с замирающим сердцем поздравляю вас с новым знакомством. Я долго ждала удобного случая с вами сойтиться, но вот терпение моё лопнуло, и я решила написать вам письмо.

Я очарована вами. Вы мой кумир. Вы мой незажжённый факел, который освещает мне путь. Как только взгляну на вас, так и стынет и остановится кровь в моих жилах. Ваши глаза как фонарь фарфорового автомобиля, при виде которого люди теряют свои остановки. Увидя вас, сердце моё дрыгает, как птичий хвост, а в душе моей "Война и мир" Толстого. Но сама я холодна, как лёд, и на меня нападает невиданный страх.

Ваши длинные пальцы похожи на грабли, которыми гребут сено. Ваши черные брови блестят на небосклоне, как донбацкий уголь, а глаза мне кажутся двумя изумрудами, в которые я гляжу, как в глубину Чёрного моря. А от них идут чёрные ресницы, как ветви барбариса. Ваши белые зубы блестят на солнце, как брилянды в ювелирном магазине. Ваша прелестная голова похожа на глобус земного шара, откуда спускаются меридианы густых волос. Ваши губы похожи на зажжённую папиросу, к которым я боюсь прислониться.

И днём, и ночью вы стоите передо мной, как милиционер города в ожидании трёхрублевого штрафа.

А если вы мне коварно измените, один глоток из пузырька с морфием, и я перестану существовать. Берегитесь моего знойного характера, я умею владеть кинжалом и смогу отомстить вам за свою поруганную честь.......

Под этим многозначительным посланием поставлено такое длинное и жирное многоточие, что хоть кому страшно станет :)

Жаль, я поздно прочитала эту вещь и не могу поинтересоваться у бабки, не стала ли она заикаться, выбрав в качестве возлюбленного такого очаровашку, и уже не услышу грозного: "Нишкни, драбалызина!", и не получу костылем по мягкому месту.


Моя бабка очень боялась смерти. Боялась настолько, что запрещала всякое упоминание о костлявой, похоронах, поминках и прочих подобных вещах. Этим она очень отличалась от других своих сверстниц, которые с интересом обсуждали подобные темы и при всяком удобном случае стращали родственников, что те скоро сведут их в могилу. Моя бабка с полной уверенностью не раз заявляла мне, своей внучке, и при этом победно скалилась, выставляя на обозрение парочку последних оставшихся зубов:
- Я ишшо тебя переживу, шалава сухорылая.

Вообще-то я ничего не имела против, но считала своим воспитательским долгом продолжить эту занятную тему. Услышав в очередной раз подобное заявление, я приносила стул, ставила его напротив бабки, удобно устраивалась и начинала, пиратски ухмыляясь, гипнотизировать её взглядом.

Сначала бабка пыталась не обращать на меня внимания, но потом начинала ёрзать. Такая игра была у нас не раз и не два, думается, продолжение было выучено бабкой наизусть, но скверность характера брала своё - заявление насчёт того, что меня намерена пережить девяностолетняя старушенция, я слышала с завидной регулярностью.

В конце концов бабка не выдерживала.
- Чего оскомыляешься?
- Ну как же. Насмотреться хочу. Помру ведь скоро, уже не увижу родной бабули. Буду лежать, снегом засыплет...

Бабка мрачно сдвигала брови. И тема-то для разговора мерзкая, и внучку всё же жалко. Хоть и шалава, и зараза, и шворка, а всё родная кровь.

А родная кровь мрачно продолжала:
- Да... буду лежать. Никто тебе пирога с картошкой не постряпает. Наушники для телевизора не починит. Ты смотри, как помру, книги мои в библиотеку Пушкина отдай - всё одно пропадут. Со мной в гроб вот эту положи - Пастернак, запомни...Вот платья у меня нету - ну ничего, купите кофточку какую, только смотри, чтоб с длинным рукавом. Батюшки говорят, нельзя с коротким... а туфли...

Обычно на этом месте мои наставления прерывал возмущенный вопль:
- Каки туфли? каки таки ишшо туфли?! Чего ты себя раньше времени хоронишь! Сидит, несвойско городит!
- Я несвойско? Ты же сама заявила, что меня пережить намерена. Значит, и хоронить тебе. Или что - наверху оставишь? Бабка, ну тогда тебя посадят. Года на три. Нет, на пять. И передачу-то тебе некому принести будет...буду лежать в сырой земле, сверху трава, ветер шумит...
- Я тебе щас пошумлю. Я тебе так пошумлю, знику не дам! Ещё она бабку родную на пять лет посадить задумала! Вот для чего помереть-то ладишься - чтоб я за тебя села. Не дождешься, шворка. Не бывать этому!
- Значит, не помру я? А чего тогда каркала?
- Ничо не каркала. Блазнит тебе. Давай кофей со сгущёнкой и булочек.

Всегда после подобного разговора бабке требовался кофе. Любила она его до страсти, могла пить огромными кружками. Я топала на кухню, делала требуемое, приносила и мы с ней пили его, сидя друг напротив друга. Она на своём диване, я на том самом стуле, который принесла для серьёзного разговора.

После кофе настроение у бабки выправлялось, она отодвигала кружку и говорила:
- Ну-ко, Верка, расскажи мне про пасиентов-то своих.

Слушать про моих пациентов бабка могла часами. Хохотала, взвизгивала, переспрашивала, сочувствовала. Особенно любила мои байки про одного инвалида войны, Тихона Лукича. Дед был действительно славный и боевой, при этом, несмотря на свой солидный возраст, заядлый рыбак и страшный бабник. Достаточно сказать, что на мой вопрос, как вы себя сегодня чувствуете, он однажды ответил мне, нахально подмигнув:
- Как чувствую? Да как арбуз.
- Это как?
- Пузо растёт, хвостик сохнет.

Выслушав парочку баек наподобие вот этой, бабка окончательно отходила от ненавистной ей смертной темы, съедала наверхосытку парочку шоколадных ассорти (других конфет не любила) и укладывалась отдохнуть, а я отправлялась мыть посуду.

Думаю, бабка моя слишком любила жизнь, по выражению Есенина, любила "то, что душу облекает в плоть". Поэтому сама мысль о смерти вызывала у неё чувство страха и мрачного недоумения. Костлявая не любит таких людей - не любит, боится и долго обходит стороной.

А теперь время открыть тетрадь. Вот эту, чёрную - я её не брала в прошлый раз. Сезам!

Ну, так я и знала. Ах ты, старая греховодница :)

Домовой

Колокольчики - бубенчики звенят, они что-то про измену говорят.
Люди женятся и как они живут, колокольчики сейчас вам пропоют.
На окраине избёночка была, в той избёночке бабёночка жила.
Муж был старенький, истрёпанный такой, всю он силу отдавал жене своёй.
Вот однажды муж уходит, говорит, ненадолго нам разлука предстоит.
Уезжаю ненадолго, на три дня, ты, голубка, не балуйся без меня.
По соседству жил парнишка молодой, не сводил он глаз с соседки удалой.
И она была не прочь с ним пошутить, да стыдилась она мужу изменить.

Рассказывает бабёнка

Муж уехал, я на печке прилегла, но заснуть я очень долго не могла.
Вдруг заснула, что за шорох, Боже мой - кто-то гладит меня нежною рукой.
Испугалась я на первых на порах, и не вижу ничего совсем впотьмах,
А он шепчет: не пугайся, ангел мой, я не муж тебе, а добрый домовой.

Так три ноченьки ходил к ней домовой, а наутро уходил к себе домой.
На четвёртый оказалось (ну и что ж) - домовой-то на соседа был похож.
Ох, мужчины, кто задрипанный из вас, никогда не оставляйте дома нас.
А оставишь, после жалобно не вой, если в доме заведется домовой...

Вера Кузьмина