Печать

Из старых тетрадей

Одним из самых больших удовольствий моей бабки было слушать байки про мою работу и моих "пасиентов". Ей нравилось слушать, мне - рассказывать. Иной раз она была до такой степени в курсе всех событий, что, как говорилось, хоть давай ей мой фонендоскоп и сажай её на прием.

Достаточно сказать, что один раз мне домой позвонила старшая медсестра Оксана Исаковна, а трубку взяла бабка - телефон всегда стоял у изголовья её кровати на случай экстренной связи. Не разобравшись, Исаковна, по своему обыкновению, заорала, что данные по отчёту не сходятся. Внимательно выслушав ее ор и дождавшись паузы, бабка с большим достоинством и медленно произнесла следующее:

- Слушай сюда, стара тычка. Вы отчёты свои к пятнадцатому числу требуете, чтоб вам их к концу квартала обработать время-то было. А сколь народу за оставшиеся-то две недели родится да перемрёт? Там на двух не сходится - инвалид-то войны, Шапошник кличут, в деревню к сестре уехал, с учёта снялся. А другой, Гавриленко, помер в третьей-то больнице, у него эта, как её, нюмония. Записала? И не распяливай хайло. Кто говорит? А вот ишшо раз позвони, тогда узнаешь.

После этого бабка торжественно повесила трубку и ухмыльнулась на мои выпученные глаза.

Когда я назавтра пошла на работу, то ожидала по меньшей мере выговора, позора на линейке и вселенского грома. Ничего подобного - более того, в манерах вечно недовольной Исаковны появилось даже некоторое подобострастие, смешанное с опасливым недоумением.

Рассказывала про своих "пасиентов" я бабке регулярно, обычно раз в неделю, когда, помыв её в ванной, привозила обратно на коляске, укутывала махровой простынёй и дожидалась, пока у неё высохнут волосы, чтоб причесать.

Одна, почти столетняя тихая баба Маша, была у неё любимицей. Седенькая, маленькая, в очках в тонкой золотистой оправе, она жила у трёх дочерей, одна из которых была вдовой, а две другие старыми девами. Они хорошо заботились о старушке и вызывали меня на дом к ней примерно раз в две недели - просто так, как они говорили, "провериться". Бабушка Маша была для своих лет в удивительно хорошей форме. Каждый раз, когда я, осмотрев её, складывала в сумку свой инструмент, она говорила одно и то же:

- Ну что меня глядеть? Я старая. Скорее бы смерть моя пришла.

Но один раз, лютой белой зимой, меня вызвали к ней в неурочное время. У бабы Маши развилась тяжелая пневмония с одышкой, температурой и болью в правом боку. Оставлять её дома было нельзя. Когда её увозила "скорая", она успела взять меня за руку и шепнуть:

- Верочка, я поживу ещё?..

К сожалению, тихая баба Маша не пережила этой зимы. Мне никогда не забыть робкой надежды в её глазах, когда она спрашивала, поживёт ли ещё. Самые страшные вещи - иногда самые обыкновенные вещи... а моей бабке не от кого стало раз в две недели получать переданные со мной приветы.

Но не все пациенты были такими божьими одуванчиками. Например, некий Николай Иванович вызывал у бабки справедливое негодование. Она регулярно обзывала его смотником, ушкуйником, извергом и прочими занятными словами. За что? К старости Николай Иванович, который проживал один, совершенно выжил из ума. Он забыл всё, кроме телефонного номера нашей несчастной поликлиники.

Он вызывал на дом врачей почти каждый день. Поводы его вызовов были удивительны. То у него на ковре в кухне проросла трава, и нужно было её скосить. То в люстре поселились божьи коровки, от которых чешется голова - ночью, когда он спит, они садятся ему в волосы и там размножаются. То надо помочь сделать длинную трубу из консервных банок, в которых когда-то был зелёный горошек, и протянуть её из ванны в кухню, чтоб была вентиляция и Николай Иванович не задохнулся... Кончилось тем, что в поликлинике на него был составлен график, и все врачи и фельдшеры ходили к нему по очереди. Он прожил долго, около пяти лет, и все эти пять лет очередной дежурный врач, возвращаясь, первым делом докладывал в регистратуре, что у Николая Ивановича случилось на сей раз: горшок с цветами ходил по комнате или таблетки бегали по столу и превращались в разноцветных мышей.

Тема эта - о "пасиентах" - кстати говоря, неисчерпаема. Но на сегодня хватит. Пришло время старых тетрадей.
 
Блин. Семейство уголовников, иначе не скажешь. Ну ладно, что уж открылось, то и напишу.

Здравствуй, мать, прими привет от дочки, пишет дочь твоя издалека.
Я жива, но жизнь моя разбита, одинока, нищенски горька.
Завезли меня в страну чужую, с одинокой буйной головой,
И разбили жизнь мне молодую, разлучили, маменька, с тобой.
Закурила - рано научилась, помаленьку стала выпивать,
И вора любила до рассвета, позабыв тебя, родная мать.
Помнишь ты, как я на сцене пела, веселила весь честной народ?
Помнишь, как ты ночь напропалую дожидалась дочку у ворот?
Знаю, мать, что ты меня ругаешь, знаю, мать, что ты меня бранишь,
Пожалей меня, родную дочку, пропадает горестная жизнь.
Брошу пить, курить и хулиганить, брошу пить, курить и воровать,
Поступлю на фабрику работать, буду честно деньги добывать.
Только жаль, что брата не увижу, и сестру, которую люблю -
Не вернусь, не надо вас позорить, на прощанье крепко руку жму...
 
Чего-то плохо мне верится в столь мажорный конец песни, но уж что написано, пусть будет:)

***

Иногда на мою бабку находили периоды чёрной хандры. Она переставала разговаривать, ругаться, читать газеты и книги и даже аппетит, всегда отменный у неё, куда-то пропадал. Она сидела, тоскливо уставившись в одну точку, временами вздыхала и, посидев, ложилась, закрываясь с головой одеялом. Я понимала, в чём дело. Ей было обидно, что другие люди могли ходить и даже бегать, и выходить на улицу, и глазеть в магазинах - не покупать, а именно глазеть. В своё время это было одним из любимых бабкиных занятий.

А бабка этого делать уже давно не могла.

Такое её состояние мне сильно не нравилось.

Конечно, когда она ругалась, как пьяный грузчик, мне тоже не нравилось.

Но это было гораздо хуже...

От такого отвратительного состояния было одно средство. Не могу сказать, что это было средство добропорядочное, высоконравственное и правильное. Но оно помогало.

Я лезла в холодильник, доставала поллитру и чего-нибудь закусить, приносила это в комнату к лежащей на диване бабке. Ставила всю эту благодать на табуретку возле бабкиного носа и тихонько, поджав хвост, уходила на кухню на полчаса.

Через полчаса я возвращалась. Всё было в порядке. Бабка не лежала, а сидела, и хотела не просто сидеть, а разговаривать. Причем ей было абсолютно всё равно, про что я буду говорить - про то, что нынче сахар подорожал, или про загадки Леонардо да Винчи. Главное было - не молчать, а сотрясать воздух, и я молола всё, что в голову придёт - иначе бабка снова впадала в хандру. Она одинаково внимательно слушала, ухмылялась и выражала своё одобрение словами "вот жаба семая", "так его, родимого", и "чекушку на троих - в дрезину".

Господи, сколько же всякой чуши я тогда говорила! Кое-что помню, и кое-что мне сейчас кажется даже забавным.

Вот, например, один из моих монологов.

- Слышь, мы сегодня с Наташкой, медсестрой моей, в дом престарелых ходили прививки от гриппа делать. Вот ты знаешь, что я думала? А вот слушай.

"Наташка, блин, курица. Всю дорогу термоконтейнер с вакциной пришлось мне тащить, аж руки оттянуло. А эта шкварка идёт со шприцами, как барыня, и отстаёт поминутно. Пришли в дом престарелых, ей всё не по вкусу - и кабинет темный, и хлоркой воняет. А потом она термоконтейнер прям на дорогу поставила, и один олигофрен его так пнул, что две коробки вакцины раскрошил."

А вот чего Наташка думала:

"Верка, эгоистка несчастная. Сама термоконтейнер несла, а мне шприцы всучила, а они всю дорогу из пакета выскальзывали, потому что сбоку дыра. Пока подхватишь, запихаешь обратно, эта цапля долгоногая уже впереди на целый километр. И вечно она какой-нибудь дрянной кабинет выберет, только чтоб поближе к тому месту, где этот черноглазый ординатор рассекает. До того на него свои шары выпучила, что вакцину в шприц набрать не в состоянии. А мне за двоих отдувайся - нарочно это проклятый контейнер так поставила, чтоб кто-нибудь сшиб, а то у неё не мозги, а решето стали, совсем набекрень."

А вот чего термоконтейнер думал:

"Вчера пошли в дом престарелых грипп прививать. Всю дорогу эти две клушки друг на друга шипели, а меня так трясли, что все хладоагенты набок. Как пришли, они и там шипеть продолжали - небось того смазливого ординатора не поделили, Мессалины доморощенные. А потом ещё один придурок так мне в бок ногой дал, что чуть не вмятина. И сегодня друг на друга шипят, а чтоб протереть мне бок хлоркой, никто и не подумает".

Бабка радостно хихикала и даже попискивала. Я невозмутимо продолжала. А вот чего ординатор думал:

"На кой мне сдались эти две курицы? Бабка одной из них, той, которая фельдшер, гораздо красивше будет. Я к ней сегодня под покровом ночи проберусь...Татьяна Григорьевна её зовут, я уж всё разузнал. А вот интересно, какого цвета она панталоны носит... ах, знойная женщина... и какой формы у неё..."

Тут мои излияния прерывал возмущенный вопль:

- Ты что бабке соромско городишь?!! Совести у тебя нету, шворка! Таки, как ты, в двадцать первом году на Мигушке всю семью вырезали и дом сожгли!

Оставалось только сбежать, что я и делала, а вслед мне долго летели возмущённые вопли. Ну и пусть вопли, и пусть я "несу соромско", зато о бабкиной хандре можно забыть надолго...

Всё, пришло время старых тетрадей.

Ого. Сегодня не стихи, а презренная проза. Пожалуй, это афоризмы... всё бы ничего, если не принимать во внимание, что они были записаны почти столетней старушенцией:)

  Женщина - как кошка: кто её приласкает, к тому она и льнёт.
  Жизнь наша коротка и дни полны страдания, так будем жить и веселиться, насколько хватит сил.
  Мужчина - чемодан без ручки: нести тяжело, бросить жалко.
  Любовь - это счастье, а счастье - стекло, любви и стеклу разбиваться легко.
  Не влюбляйся, подруга, в блондина, у блондина холодная кровь, у блондина и сердце, как льдина, и оно заморозит любовь.
  Любовь - огонь, а сердце - жар, одна минута и пожар.
  Говорить наедине с красивой женщиной о любви - это играть огнём над бочкой пороха.
  Как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок.
  Нам всегда нравятся те, кто нас не любят, а мы не любим тех, кому нравимся.
  Красота мужчины в разуме, разум женщины в красоте. Только красотой и шиком можно привязать это неблагодарное животное - мужчину.
  Любовь иногда толкает на преступление.

Жаль, что они мне раньше на глаза не попались, особенно некоторые. Непременно бы поинтересовалась у бабки, сколько в её жизни было блондинов, на какие конкретно преступления её толкнула любовь, и что понимать под понятием "шик", которым можно привязать "это неблагодарное животное" :)

Вера Кузьмина